Но в таких условиях, как сейчас, я, возможно, пропаду". Он осознал себя писателем еще во Владикавказе, в 21-м году, когда почти ничего написано не было, - хотя задумано, кажется, было уже все последующее, вплоть до "Мастера". Выбрав для себя ремесло писателя (и как прозрение призванности, и как карьеру), он считал себя обязанным быть писателем великим, на меньшее не следовало бы размениваться. Но, сбываясь, мечты оборачивались насмешкой: "Вместо московской сцены - сцена провинциальная, вместо драмы об Алеше Турбине, которую я лелеял, наспех сделанная незрелая вещь". Ни в дневнике, ни в письмах автор не находил сил или не считал нужным умалчивать о страдании своем, о том, как невыносимо жить, нечего есть, невозможно работать и нет надежд на признание. Я голоден, я сломлен - повторяется как заклинание. Эти безумные сожаления об утраченном и почти бредовые упования на то, что посланные на конкурс вещи не потеряются и будут замечены, что издательство не прогорит и не кинет, слишком внятны современному литератору, равно как и облик Москвы из писем еще не великого провинциала: "В Москве считают только на сотни тысяч и миллионы... В Москве есть всЈ: обувь, материи, мясо, икра, консервы, деликатесы - всЈ! Открываются кафе, растут как грибы. И всюду сотни, сотни! Сотни!!" Непонятно, который год на дворе - двадцать третий? девяносто восьмой? "Идет полное сворачивание всех советских учреждений и сокращение штатов. Мое учреждение тоже попадает под него и, по-видимому, доживает последние дни.